В эпоху НБП я был слишком мал и асоциален. К Лимонову имел стойкое предубеждение, взращённое телевизором. Но время считал, как и они, больным, и страну больной, и будущее сумрачным, а настоящее — постыдным.

Прилепин участвовал. Рассказывает, изменив имена. Несколько аллегорично.

Я встретился с людьми, связанными с движением, только в Питере, уже после запрета партии. Тогда случилась Болотная, затем Украина, и действовать стало необходимо иначе. Эпоха изменилась.

Питерские товарищи из ЕСМ оказались замечательными людьми. Так же и в Краснодаре. Яркие люди, не обыватели. Союз созидающих с шрамами на головах. Повзрослевшие. Но такие же непримиримые, отчаянные в своём делании.

* * *

В книге ситуация подобна реальной, но разогнана до предела, как и нужно.

Весь роман — длящееся пограничное состояние. Описание лучшего в жизни секса неотличимо от страшнейших побоев. Бессилие и безнадёжность борьбы переходит в решительность, дерзость, страсть, — всё сосуществует без противоречий, с полным осознанием и отчаянности положения, и отсутствия конечной цели, и естественности хода вещей.

Жалость и блеск.

Звериный оскал. Страшный даже у загнанного зверя.

* * *

Что бросало тогда пацанов и девчонок — мечтающих о лучшем — под удар? Почему они раз за разом вставали туда, где трудно и больно?

– И в чем же дело?
– А дело в том, что есть только родство, и ничего кроме. Понимание того, что происходит в России, основывается не на объеме знаний и не на интеллектуальной казуистике, используя которую можно замылить все, что угодно, любой вопрос, а на чувстве родства, которое прорастает в человеке уже, наверное, в детстве, и потом с ним приходится жить, потому что избавиться от него нельзя. Если ты чувствуешь, что Россия тебе, как у Блока в стихах, жена, значит, ты именно так к ней и относишься, как к жене. Жена в библейском смысле, к которой надо прилепиться, с которой ты повенчан и будешь жить до смерти. Блок это гениально понял – о жене. Мать – это другое – от матерей уходят. И дети другое – они улетают в определенный момент, как ангелы, которых ты взрастил. А жена – это непреложно. Жена – та, которую ты принимаешь. Не исследуешь ее, не рассматриваешь с интересом или с неприязнью: кто ты такая, что ты здесь делаешь, нужна ли ты мне, и если нужна – то зачем, но любишь ее, и уже это диктует тебе, как быть. И выбора в этом случае не остается никакого. Неправда, Лева, когда говорят, что жизнь – это всегда выбор. Все истинное само понятие выбора отрицает. Если у тебя любовь, скажем, к женщине, у тебя уже нет выбора. Или она, или ничего. И если у тебя Родина... Здесь так же...

Я гордился захватом Башни моряков в Севастополе в 1999 году. В те дни, когда русские только уходили, даже не останавливались, не сдерживались, а сдавали всё и вся, продавали за валюту и даром, — были те, кто бросался в пекло и гиб — ради общих смыслов.

Очевидное отвращение к государству с пьяным президентом, олигархами, мутными выборами и полным, всеобъемлющим развратом в общественном сознании — приводило их не к желанию урвать для себя, а к жертве собой.
Ради прекрасного, скрытого в той же стране и народе, спящего, больного, но — даже при всём унынии и страхе — не забытого и ещё живого.

Их усилиями живого.

Это необъяснимо и удивительно.

Чудесные и страшные пассионарии.

* * *

Теперь лимоновцы — "Другая Россия" — действуют на Донбассе.

Они там нужны. Они не получают за свои жизни никакого вознаграждения, кроме боевой дружбы и чувства, что делается правое дело.

И сам Прилепин не прячется в Москве или Нижнем, а находится там.

Читайте у Прилепина — всё.